Решила одинокая бабушка Лиза уйти жить в дом престарелых

Бабушка Колокольникова поступила в дом для престарелых под самый Новый год. В просторном приемном покое со столом для дежурной, шелковыми, красиво собранными в складки шторами на высоких окнах, пахло елкой. Даже ароматы кухни, находящейся, по-видимому, неподалеку, не могли забить ее терпкий смолянистый дух.

Чуть позже бабушку Колокольникову записали в толстую, карандашом разграфленную тетрадь, искупали под душем, подстригли. Потом выдали новое белье, удобное фланелевое платье, синее, с кругленьким голубым воротничком, и, что особенно понравилось, простую белую косынку, которая не сползала с головы, как капроновая. Потом назначили комнату.

Заведующая Людмила Федоровна просмотрела записи в тетради, которые сделала дежурная приемного покоя, и осталась довольна.

— Идемте, Елизавета Лукьяновна,— сказала она.

Бабушке Лизе показалось, что, кроме дежурной сестры, Людмилы Федоровны и ее самой, в приемном покое есть кто-то еще. Она чуть было не оглянулась, чтобы посмотреть на неведомую ей Елизавету Лукьяновну, но вовремя опомнилась. «Фу ты, господи, и придет же такое в голову!» — смутилась, уразумев, что собственные имя и отчество прозвучали как незнакомые. Так ее давно никто не называл.

Бабушка Колокольникова торопливо семенила по коридору за Людмилой Федоровной, которая легко шагала на высоких каблуках и несла в руке ее узелок. Старуха из соседнего двора сказала, что личные вещи здесь обязательно заберут. А у нее в узелке были почти новая запасная юбка, зимний платок и отдельно завернутое в наволочку смертное. Бабушка Лиза собралась просить, чтобы ей оставили хотя бы смертное, но узелка никто не отнимал. Людмила Федоровна довела ее до одной из комнат в конце коридора и постучала в дверь. Из-за двери ответили покашливанием, и Людмила Федоровна вошла, жестом приглашая за собой Елизавету Лукьяновну.

На одной из двух кроватей в комнате сидела длинная тощая старуха и жадно, рассыпая крошки по подолу такого же фланелевого, как у бабушки Колокольниковой, только коричневого платья, ела печенье. Свободная кровать у стены ровненько, без единой морщинки была заправлена хлопчатобумажным покрывалом и украшена поставленной на уголок подушкой в белоснежной наволочке. На поручне кровати, в изголовье, висело вафельное полотенце, а рядом стояла небольшая, светлого желтого дерева тумбочка.

Старуха в комнате ела печенье и не обращала, казалось, на вошедших ни малейшего внимания.

— Вот, Антонина Григорьевна,— обратилась к ней заведующая.— Подружку вам новую привела.

Старуха хмуро посмотрела на бабушку Колокольникову. Не могли кого помоложе дать? — скрипуче спросила она Людмилу Федоровну. — Просила же, как людей… Опять привели такую же, надолго ли?

— А вот и нет! — радостно сообщила Людмила Федоровна, пристраивая узелок Елизаветы Лукьяновны на тумбочку.— На этот раз я специально подобрала. Елизавета Лукьяновна вам ровесница.

— Ну глядите, — пригрозилась старуха.— Если и эта помрет, не уговорите, напишу жалобу. В газету, а то и повыше куда. Я порядки знаю.— Она помахала у себя перед носом длинным коричневым пальцем.

Когда заведующая вышла, бабушка Колокольникова стала устраиваться на новом месте. Ощупала подушку, постель. Подушка была, конечно, жидковата, как на ее вкус, но зато матрац по сравнению с ее домашним — королевский. Толстый и мягкий. Потом она выдвинула один за другим ящички тумбочки. Все были пустые, только в нижнем лежал пластмассовый оранжевый гребешок. Бабушка Колокольникова, не зная, что с ним делать, повертела гребешок в руках.

— Таисьин это,— сообщила старуха с соседней кровати.— Жила тут до тебя. Божий одуванчик, прости господи… Все за детьми плакала. Они у нее по большим городам, сказывала, начальники. Им, стало быть, мамашей заниматься некогда. А она по ним ревет белугой. Как, бывало, зарядит с утра! Уймись, говорю, Таисья, пока я с тобой по-доброму… Только напугаю… Замолчит, а через полчаса опять… Вот и не зажилась.

Бабушка Лиза смотрела на пластмассовый гребешок, пока Антонина не посоветовала:

— На окошко выложь. Придет Глафира убирать унесет.

Елизавета Лукьяновна развязала свой узелок, сложила вещи. Хватило как раз на один ящик. Смертное сунула подальше от чужих глаз, в глубь тумбочки. Антонина, правда, бросила острый взгляд, но ничего не сказала. Назначение свертка, как видно, было ей понятно. Уже минут через десять, когда бабушка Лиза закрыла тумбочку, оправила покрывало и, чтобы не мять постель, уселась на самый краешек кровати, спросила вдруг резким, гортанным голосом, как будто бабушка Лиза была в чем-то виновата перед ней.

— Дети есть?

— Нету,— охотно и вежливо откликнулась Елизавета Лукьяновна,

— Это хорошо,— одобрила Антонина и замолчала. Но через минуту опять завозилась и спросила:

— И не было?

— Не было,— подтвердила бабушка Колокольникова.

— А муж?

Мужа Елизавета Лукьяновна помнила плохо. Время было тогда неспокойное. Пришли в избу двое в седых каракулевых папахах, увели и больше она его не видела.

— Давно?

Бабушка Колокольникова махнула рукой.

— Как же ты?

— А как? Работала.

Бабушка Колокольникова трогала пальцами рукав фланелевого платья, расправляла подол, рассматривала новые тапки на ногах. Антонина молча грызла печенье.

— Это хорошо, что детей нет,— через некоторое время похвалила вновь бабушку Колокольникову.— А у меня сын. Покоя нет. На Первое мая приходили, опять же…— старуха подумала, помигала бесцветными ресницами.— На ноябрьские были. Нужны они мне больно!

Не зная, что ответить на такое странное заявление, бабушка Колокольникова промолчала.

— Подарки приносят,— хмуро поделилась Антонина,— Конфеты, колбасу…

— Ну! — искренне удивилась бабушка Колокольникова.

Антонина передними зубами, как белка, догрызала последнее круглое печеньице, стряхнула с подола крошки.

— Я с ними сама жить не хочу,— сообщила она.— Теперь с детьми разве можно жить? Я с первого дня, как он привел эту… — бабушка Колокольникова догадалась, что соседка ее говорит о жене сына.— Я им с первого дня сказала: не уживусь с вами, как хотите…

Бабушка Колокольникова опыта проживания с детьми не имела, поэтому слушала внимательно.

— Они меня обратно звали, не думай,— сказала Антонина и вздохнула.— Уговаривали даже… Только нужны они мне! — заключила она сердито.

— Конечно,— поспешила согласиться бабушка Колокольникова, испугавшись, что соседка ее так расстроилась.

Через некоторое время Антонина засуетилась.

— Давай, Лизавета, собирайся,— велела.— Сейчас обедать позовут.

Бабушка Колокольникова приготовилась — осмотрела себя со всех сторон, перевязала потуже платочек.

В коридоре было шумно, все спешили в столовую. Народ бабушке Лизе понравился — старики и старушки чистенькие, опрятненькие. Говорят тихо, лица спокойные, двигаются все больше парами, как живут по комнатам.

Возле столовой Антонина вдруг приостановилась и дернула бабушку Лизу за руку.

— Ну-ка, погодь…

Она замерла, как старая охотничья собака, вынюхивающая дичь.

— Чего? — не выдержала бабушка Лиза, которой не терпелось зайти в столовую и убедиться, так ли хорошо будут здесь кормить, как обещали, когда уговаривали переселиться в интернат.

Антонина не отвечала, а, приподняв свой длинный нос, нюхала воздух. Понюхала и бабушка Колокольникова. Пахло борщом, жареной рыбой. Елизавета Лукьяновна любила борщ, поэтому она подождала еще минуту и решилась опять потревожить свою новообретенную подружку. Но та вдруг крупно, как птица, сморгнула, опустила нос и трагическим голосом раздельно произнесла:

— А-пель-сины.

Бабушка Лиза понюхала еще раз и теперь уже уловила тонкий цитрусовый запах.

— А-пель-си-ны,— по слогам повторила Антонина.

Бабушка Лиза хотела еще раз напомнить ей о столовой и даже взяла за руку, но Антонина руку отняла и сказала:

— Ты иди, а я сейчас… Наш столик возле окна, после раздаточной первый.

Бабушка Лиза вошла в столовую одна, разыскала свой столик и села на свободное место. Столик был на четверых, и за ним уже сидели две маленькие, похожие друг на друга старушки. Елизавета Лукьяновна вежливо с ними поздоровалась, но разговор заводить не стала, поскольку именно в этот момент раздатчица поставила перед ней тарелку с огненно-красным борщом, рыбу с картошкой и стакан киселя, накрытый пирожком. Она опять вспомнила старуху из соседнего двора, как та стращала ее: «Оголодаешь там!» — и счастливо улыбнулась.

Она уже медленно, смакуя, допивала кисель, когда на стул рядом опустилась Антонина. Антонина придвинула к себе тарелку, съела несколько ложек борща и только потом, нагнувшись к самому уху Елизаветы Лукьяновны, сообщила:

— Привезли.

— Что? — не поняла та.

— Апельсины! — удивляясь непонятливости Елизаветы Лукьяновны, сказала Антонина.

Похожие друг на друга старушки перестали есть и навострили уши. Антонина сурово глянула на них. Старушки опустили глаза и, как по команде, снова заработали ложками. Антонина быстро дохлебала борщ и принялась за второе. Она была явно взволнована открытием и не могла удержаться, чтобы не поделиться своими соображениями.

— К Новому году, небось, привезли, к празднику. Людмила Федоровна — она такая, уж всегда постарается, порадует.

Антонина выпила кисель и положила пирожок в карман — на потом.

— Точно не узнала еще,— пожалела.— Но из кладовки идет запах. Меня не проведешь. Давай-ка пройдемся еще вместе.

Бабушка Колокольникова согласилась. Антонина заставила ее несколько раз, будто прогуливаясь, пройтись мимо кладовки. Сама шла рядом и шумно втягивала носом воздух. Наконец решили возвращаться в комнату.

— Все равно раньше вечера не дадут,— уверенно сказала Антонина.

В комнате расстелили постели и улеглись.

— Вот это дома бы я так полежала? — вернулась к старому разговору Антонина.— То одно, то другое… Она…— видно, Антонине опять вспомнилась невестка,— она говорит: сидите, а разве высидишь, когда чашки моет, а на стенках коричневая заварка остается. На тарелках в палец жиру! Вот тебе и сиди! Нет, я им говорила: не уживусь с вами. Теперь ходят, на праздники гостинцы приносят. Конфеты, колбасу… Сегодня, небось, тоже заявятся, вот увидишь.

Бабушка Колокольникова согласно кивнула. Полежали, а потом пошли смотреть телевизор. Шла программа мультфильмов, и в холле было полно народу. Бабушка Колокольникова уселась на край дивана и добросовестно просмотрела программу мультфильмов, потом повторение программы «Сельский час», потом конкурс «А ну-ка, девушки!». Дома у нее телевизора не было, она бы смотрела еще и еще, но ее подняла Антонина.

— Пора, — мигнула значительно. — Ужин сейчас.

Бабушка Колокольни нова неохотно поднялась и поплелась за Антониной. Когда вошли в столовую, ей вдруг захотелось остановиться и зажмурить глаза. В центре каждого стола стояли мелкие тарелки, на которых лежало по четыре оранжевых шарика.

— Ага! — торжествующе произнесла Антонина и ринулась за свой стол.

Когда все собрались, в середину зала вышла Людмила Федоровна. Бабушка Колоколъникова, да и не одна она, залюбовалась заведующей. На Людмиле Федоровне было нарядное голубое платье и блестящие бусы на шее. Заведующая говорила недолго, но хорошо. Пожелала здоровья и долгих лет жизни. Похожие друг на друга старушки прослезились.

После поздравления ужин пошел своим чередом. Съели молочную рисовую кашу, хлеб с маслом, запили все это стаканом чая и поднялись. Апельсин по примеру Антонины Елизавета положила в карман.

В комнате они уселись друг против друга на кроватях и стали чистить апельсины. Кожура закручивалась и падала в подолы фланелевых платьев.

— Глянь,— сказала Антонина.— А на моем квадратик прилеплен, этикетка. Написано чего-то…

— И у меня, — обрадовалась почему-то Елизавета Лукьяновна.

Антонина нашарила в тумбочке очки, поднесла апельсин к глазам и прочитала по слогам:

— Ма-ро-кко… Морока какая-то,— сказала, снимая очки.

— Ага,— опять радостно согласилась бабушка Колокольникова.

Долго сидели, обсасывая сладкие дольки, растягивая удовольствие. Кусочки кожуры собрали до одного и поскладывали в ящички тумбочек.

Наконец улеглись спать. Елизавета Лукьяновна долго ворочалась, не могла уснуть на новом месте. Она тихонько укладывалась то на один бок, то на другой, взбивала подушку. Антонина лежала без движения, и Елизавета Лукьяновна старалась не разбудить ее. Исподволь стал приходить сон. Снились бабушке Колокольниковой кусочек улицы, который был виден из окна ее квартиры, Людмила Федоровна в нарядном платье, целлулоидный дождь, незнакомая собака и соседский мальчик Коля. Вдруг Антонина заворочалась и приподнялась на локте:

— Спишь? — спросила она бабушку Лизу.

— Нет,— вскинулась та.

— Я говорю: где же ваша совесть? Сначала так-то, негодная вам. А теперь ходят по праздникам, гостинцы носят. Конфеты, колбасу… Вот сегодня не пришли, а завтра заявятся, поглядишь! А нужна мне их колбаса?

Антонина вздохнула, опустилась на локте и успокоилась. Через минуту бабушка Колокольникова услышала ее ровное сонное дыхание. Она тоже глубоко вздохнула и почувствовала сладковатый запах апельсиновых корок. Протянула руку, приоткрыла ящичек тумбочки, чтобы запах выходил свободнее. Потом повернулась, натянула на плечи одеяло в свежем пододеяльнике и заснула.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Решила одинокая бабушка Лиза уйти жить в дом престарелых